ПРИНЦУ ДОНУ ЖОАНУ
ПРИ ВТОРИЧНОЙ ПОСЫЛКЕ
ЕМУ НЕКОТОРЫХ БУМАГ

Средь стольких доблестей, вам данных Богом,
Одна есть: пусть не высшая, она
Всегда была властителям нужна,
И состоит она в уменье строгом

Открыть искусству путь к своим чертогам
И тем на будущие времена
Остаться в памяти людской сполна
И уподобиться богам во многом.

Камен ведет на битву Сципион:
Хоть их оружье – не мечи, но лиры,
Подмога их любой другой мощней.

Досель поется песнь былых времен,
Меж тем как пали медные кумиры.
Что ждать иного от немых вещей?

О НЕСПРАВЕДЛИВОМ УСТРОЙСТВЕ МИРА

Видел в мире я одно:
Добрым – муки да терзанья,
Злым же всё разрешено,
Всё доступно, всё дано,
И не видно наказанья.

Горький жребий свой кляня,
Стал я злым, чтоб жить счастливо, –
Был наказан, всем на диво,
Видно, только для меня
Мир устроен справедливо.

* * *

Недаром я страшился, о сеньора,
Что ваше недоверье – знак дурной:
Вы медлили, ища любви иной,
А я любил, и ждал я приговора.

Надежда, сгинь – мне не сдержать укора:
Другой вам мил, покончено со мной.
Мой дар был тайным, вверен вам одной,
Неверность ваша явной станет скоро.

Жизнь, чувство, душу – вот что вверил я
Вам, госпожа всевластная моя,
А вы, мне посулив любовь вначале,

Сменили обещанья на отказ.
Как жить, не знаю, но наступит час –
И обо мне вы вспомните в печали.

ГОВОРИТ ИСПАНИЯ

О небо – мирный, горний, вечный свод,
Мой край даришь ты милостью исконно;
Щедротами твоими он цветет,
Над странами иными вознесенный;
Внемли с участьем перечню невзгод,
Ты всем скорбящим внемлешь благосклонно:
Вот в горести к тебе взываю я –
Испания злосчастная твоя.

Я тяжких кар изведала немало:
Огонь нещадный твой меня палил,
Ты недра мне сухие разверзало,
Являя солнцу царство темных сил;
Не раз меня ты рабству обрекало,
И грек, и карфагенянин царил
В краю моем – по твоему веленью
Иль за грехи мои и преступленья.

Ужели будут править мной всегда
Цари чужие, пришлые народы
И не наступят лучшие года,
Когда под ветром благостным свободы
Взовьется стяг мой и уйдет беда?
Но знаю я – заслужены невзгоды:
Прославлены в боях мои сыны,
Но жаждут лишь усобий и войны.

Согласья дух от века им неведом,
Всегда они друг с другом не в ладу,
И чем длиннее список общим бедам,
Тем длят упорней давнюю вражду.
Их распри вражьим помогли победам,
Впустили в край мой варваров орду,
И алчные грабители толпою
Над ними тешатся и надо мною.

НА ОДНОГО РАТНИКА,
СТАВШЕГО ХРИСТАРАДНИКОМ

Один храбрец в солдатском одеянье,
Жрец смерти рьяный в сотнях ратных споров,
Решил, что выгод нет от них и сборов
И прибыльней даянье, чем деянье.

Не слыша боле в кошеле бряцанья,
Встопорщил ус, дабы явить свой норов,
Кружок богатых приглядел сеньоров
И, подойдя, воззвал о подаянье:

"Подайте бедняку себе ко благу,
Иль поступлю, всему клянусь я свету,
Как мне велит обычай мой военный".

Но тут один из них, схватясь за шпагу,
Вскричал: "С кем говорите вы, презренный?!
А коль подачки нету,
Что вам велит обычай ваш хваленый?"
Смельчак ему в ответ: "Уйти без оной!"

НА КАТАФАЛК КОРОЛЯ ФИЛИППА II В СЕВИЛЬЕ
(Хвостатый сонет)

Свидетель Бог, я нем; сознаться надо,
Здесь всякий онемеет в восхищенье.
Чтоб описать сие сооруженье,
Я отдал бы червонный без досады.

Клянусь Христом, всё, что доступно взгляду,
Мильоны стоило, и, без сомненья,
Севилье в славу, Риму в посрамленье
Столетье простоит сия громада.

Бьюсь об заклад, монарший дух, пожалуй,
Покинул вертограды горней славы,
Чтоб насладиться этими местами.

Сие услышав, некий бравый малый
Вскричал: "Сеньор солдат, клянусь, вы правы!
Тот подлый лжец, кто будет спорить с вами!"

И с этими словами
Он шляпу сдвинул, огляделся лихо
И прочь пошел. И снова стало тихо.

О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИЛО В ЕГО ВРЕМЯ,
КЕВЕДО РАССКАЗЫВАЕТ В СЛЕДУЮЩИХ СОНЕТАХ

I

Четыре сотни грандов круглым счетом;
Титулоносцев – тысяча и двести
(Что за беда, коль кто-то не на месте!)
И брыжей миллион, подобных сотам;

Нет счету скрягам, подлипалам, мотам,
Побольше их, чем сладких слов у лести;
Тьмы стряпчих, чья стряпня – погибель чести,
Беда и горе – вдовам и сиротам;

Иезуиты, что пролезут в щелку, –
Всё дело в лицемерье и в расчете;
И месть, и ненависть – за речью лживой;

Немало ведомств, в коих мало толку;
Честь не в чести, но почести в почете, –
Вот образ века, точный и правдивый.

II

Подмешивали мне в вино чернила,
Как паутиной, оплели наветом;
Не ведал я покоя, но при этом
Меня ни злость, ни зависть не томила.

По всей Испании меня носило,
Я был замаран мерзостным памфлетом,
Вся мразь меня старалась сжить со свету,
Вся сволочь мне расправою грозила.

О кабачок, храм истины! О кубки!
О вольное житье отпетой братьи!
О резвые дешевые голубки!

Пусть состоит при королях и знати,
Кто в честолюбье ищет благодати,
А мне милее выпивка и юбки.

ПРОДАЖНОМУ СУДЬЕ

Вникать в закон – занятие пустое,
Им торговать привык ты с давних пор;
В статьях – статьи дохода ищет взор:
Мил не Ясон тебе – руно златое.

Божественное право и людское
Толкуешь истине наперекор
И купленный выводишь приговор
Еще горячей от монет рукою.

Тебя не тронут нищета и глад;
За мзду содеешь с кодексами чудо:
Из них не правду извлечешь, а клад.

Коль ты таков, то выбрать бы не худо:
Или умой ты руки, как Пилат,
Иль удавись мошною, как Иуда.

ПОКОЙ И ДОВОЛЬСТВО НЕИМУЩЕГО ПРЕДПОЧТИТЕЛЬНЕЙ
ЗЫБКОГО ВЕЛИКОЛЕПИЯ СИЛЬНЫХ МИРА СЕГО

Пусть стол в заморских яствах у вельможи –
Мне с кружкой кислого вина не хуже.
Уж лучше пояс затянуть потуже,
Чем маяться без сна на пышном ложе.

Храни на мне мой плащ дырявый, Боже, –
Прикроет он от зноя и от стужи.
Я не завишу от портных; к тому же
И вору мало выгоды в рогоже.

Мне трубочка моя подруги ближе;
Что влезть повыше, я не гнусь пониже,
Не жертвую покоем ради блажи.

Похмельная отрыжка лучше дрожи.
Пускай деляга лезет вон из кожи,
Мне – вакховы дары, ему – куртажи.

ПРИМЕР ТОГО,
ЧТО ВСЁ НА СВЕТЕ ПРЕХОДЯЩЕ

Боясь хозяйских окриков и кары,
Пегас в былом, с терпеньем бедняка
Влечет он плуг и сносит боль пинка,
Прикрыт рядном, униженный и старый.

Он, злато презиравший, в битвах ярый,
Ослаб и одряхлел, дрожат бока:
Ему, смиренному, страда тяжка,
Ему, смиренному, тяжки удары.

Сопровождал его ретивый бег
Лишь огнь его дыханья; долгий век
Сломил его, кто первый был меж всеми.

Пред правдой, юный, он не трепетал,
Но вот последний день его настал:
Всему несет конец седое время.

К РУЧЬЮ

Рождаясь в изумрудной колыбели,
Бегучим серебром блестит волна,
И вьется струйка, радостна, юна,
Меж светлых берегов виднеясь еле.

Оковы льда преодолев и мели,
Всё ширится, всё полнится она
И мчит, не зная отдыха и сна,
К погибели, к недостижимой цели.

Вот зеркало твое, вот твой портрет,
О жизнь! На крыльях суеты обманной,
В неведенье грядущих горьких бед

Летишь ты к цели – к избранной, желанной, –
Чтоб в чаяньях пустых сойти на нет,
Чтоб умереть в погоне постоянной.

НА СВОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ В АЛЬКАЛА,
КУДА ОН БЫЛ СОСЛАН

Вот я опять студентом без ученья
Здесь, в городишке ректорском и книжном,
Где волен не внимать я шаромыжным
Указам, чуждым смысла и значенья.

Пусть кто-нибудь поет в коловращенье
Двора хвалы хулителям облыжным,
Властям бессильным, судиям сквалыжным,
Тяжебщика ввергающим в мученья.

Пусть Адонис смелей усы расправит:
Марс стерпит с безразличием привычным,
Зато Венере по сердцу прикрасы.

Измену, кражу в наше время славят!
Ох, вновь я тщусь проткнуть пером обычным
Стальные новомодные кирасы!

МОЛИТВА АТЕИСТА

Господь несуществующий! Услышь
в своем небытии мои моленья:
ведь Ты всегда подаришь утешенье
и кроткой ложью рану исцелишь.

Когда нисходит в мир ночная тишь
и мысль вступает с вымыслом в боренье,
надеждою отгонишь ты сомненье,
свое величье сказкой подтвердишь.

Ты так велик, что миру не вместить
величья Твоего; Ты – лишь идея,
а я за это мукою своею,

своим страданьем обречен платить:
Бог выдуман. Будь ты реальность, Боже,
тогда б и сам я был реален тоже.

ПРИДЕТ В НОЧИ

Придет в ночи, когда уснувшим спится,
придет в ночи, когда душа томится,
не в силах жить.
Придет в ночи неслышно и нежданно,
придет в ночи, чтоб въявь увидеть рану,
персты вложить.

Придет в ночи мгновенным озареньем,
отнимет зренье, одарит прозреньем,
придет в ночи,
рассыплет зерна четок – чет и нечет, –
и россыпь черных звезд во тьме размечет
свои лучи.

Придет в ночи, творящей и безгрешной,
и взвоет память, шаг узнав неспешный,
почуяв час.
Придет в ночи, и стихнет вой предсмертный,
закат застынет, точно глаз отверстый,
потухший глаз.

Придет в ночи, безмолвной и безбрежной,
придет в ночи по-матерински нежной,
сквозь лунный свет?
Придет, уже грядет, грядет с грядущим,
придет в ночи, извечно сущей в сущем,
в бессчетье лет.

Придет, вернется, вспять вернет мгновенья –
а память волком воет в отдаленье, –
в свой срок придет;
и будет ночь, пусть даже солнце вспыхнет,
и ветер, вдруг задумавшись, притихнет,
замрет, спадет...

Придет в ночи, нагой, прозрачной, юной,
что боль врачует ласковостью лунной,
чиста, как снег.
Придет... прейдет... В безмерность мера канет,
прошедшее непреходящим станет,
застыв навек.

Придет в ночи, когда недвижно время
и день минувший прячет утра семя
во тьме ночной,
придет в ночи, когда в крови уймется
кипенье дня, хмельное буйство солнца,
полдневный зной.

Настанет ночь, когда придет, и станет
у изголовья, и в глаза заглянет
она?.. Оно?..
Во тьме, во мгле раскинет плат свой черный,
и сдастся сердце в устали покорной,
побеждено.

В ту ночь придет, что жизнь дает и силы,
дает душе забыть про ночь могилы,
придет целить;
в ту ночь придет, что, целый мир объемля,
низводит небо в грязь, во прах, на землю,
чтоб отбелить.

Придет в ночи, придет – и ночь настанет,
придет – и черным платом душу стянет,
сожмет рукой;
придет в ночи, и мир окаменеет,
и смолкнет вой, и пламя онемеет,
придет покой...
И ночь настанет...

* * *

Сан-Мартин-де-Кастаньеда,
одиночества зерцало,
в этих водах изначала
все века, и дни, и беды,
здесь, под сенью кряжей горных
сны о высях глубь хоронит,
и душа – бедняга! – тонет
в чистом небе вод озерных...
Мен Родригес, санабрийский
ястребок, взлететь не может,
дола больше не тревожит,
чтоб сыскать поживу в риске.
Спит Вальверде-де-Лусерна,
и над звонницей подводной
агонийный звон отходной
в муке вечной плачет мерно.
На тропе Бернарда дальной –
путь, истории закрытый, –
снова жизнь, и всё забыто,
кроме были изначальной.