Дополнительные материалы

Интервью "Русскому Журналу"

* * *

Три ночи ты исходишь злобным ревом,
поток дождя... Вчерашний грозный рык
похож сегодня на предсмертный крик,
а завтра – сгинешь в зареве багровом.

Но всё таким же, ко всему готовым,
настойчивым, неспешным, как привык,
пребудешь ты, медлительный родник, –
глубоким, узким, древним, вечно новым.

Восходит солнце, гром умолк, лесам
дарован сон. Где ливень скоротечный
рычал, кипел и бесновался – там

сухие отмели. Но бег беспечный
ты не ускоришь: ведь твоим речам
внимает тишина, о голос вечный.

* * *

Мох – благодать на вылинявших, бурых
громадах скал... Не смялся, не пожух,
взрываясь из глубин, нежнейший пух
на крупах гор, на задубелых шкурах.

Ласкаешь спины валунов понурых,
и, может быть, твой сладострастный нюх
учуял темных вод привольный дух,
их ток, сокрытый в подземельях хмурых...

Мох верный, ты, как мягкий, теплый мех,
укутал гору, стал покорной тенью
любых ее капризов и утех...

Подобен молчаливому прощенью
былых грехов в тот час, когда на всех,
живых и мертвых, низойдет забвенье...

В НЕКОТОРОМ РАДИУСЕ

Крутиться земля начинает
когда сапогом получает
как следует по мордасам
тогда муравейник шалеет
раскалываются плитки
шальные летят осколки
кругами от сапога
потом утихает всё это
не может же вечно длиться
и в некотором радиусе
сапогу и осколку пора становиться
пейзажа частицей.

МОЙ ОТЕЦ

Отец клиенту мерил ногу правую,
по мерке той тачала обувку справную
и продавал товар на пыльных ярмарках.

Как бутерброд, он разрезал подметку
своим наточенным сапожным ножиком,
и выпустил кишки какому-то подонку
однажды в темноте под мелким дождиком.
Но всем нам лучше эту ночь забыть,
с отцом напрасно было говорить,
он ничего не рассказал бы.

Мой брат всю жизнь торчал в хлеву. Он был убогий.
А мне отец велел писать
бумагу, чтоб не брали с нас налоги.
Мы знали: нож наточен у отца
на сборщика налогов.
И сборщик знал, и он отца не трогал.
Но мой отец не мог угомониться.
Он подучил приятеля, и тот
послушался, дурак,
и снес в контору свой верстак
с записочкой: "Кретины,
сами гните спины".
Приятеля за это посадили.

Но и отца как будто подменили.
С тех пор он замолчал,
к обедне стал ходить по воскресеньям,
епископского ждал благословенья,
"Аминь" на "Аллилуйя" отвечал.
В широкий плащ закутавшись устало,
на площади сидел, в тени портала,
там, где друзья по вечерам болтали,
и зубоскалили, и хохотали.

Он умер, как всегда хотел – внезапно,
ни с чем не примирившись в этом мире.
Когда сердечный приступ начался,
он руку матери нашарил, крепко стиснул.
И мать отпрянула и поняла,
на губы глянув искривленные,
на них прочла
проклятья непроизнесенные.

А сборщик податей сказал: "Вот был храбрец!"
И все оплакали его конец.

РИМСКИЙ ДУХ ВЗЫСКУЕТ

Наша карта не бита. Жизнь еще не разбита.
Сохранилось дыхание, прорывается смех.
Что с того нам, что совесть пуста, как гнилой орех?
Кто сказал, будто жизнь в самом деле пропала?
Это римский взыскует дух. В суете карнавала
погибает Венеция – что нам в заботах тех?
Кровь и душа Италии, разве мы помним о том,
как все эти годы работали молотком,
гвозди в сердца распятых тщательно забивали?
На ваши любые упреки у нас заготовлен ответ:
а вы бы чем занимались в условиях тех лет?
Смотрите, мы живы остались – разве этого мало?
Мы своему палачу не подавали секиру,
не сдохли с тоски, не устали дивиться миру, –
ну разве зазря невинные жертвы кровь проливали?
Но земля изменилась. Когда я пишу эти строки,
с неба льются потоки
раскаленной отравы. Природа меняет свой цвет.
Хляби моря вспухают. Теперь уж спасения нет,
и возможности нет отсидеться в сторонке,
отползти от всемирной воронки
на винтовочный выстрел. Предчувствуя смерть, человек,
чтоб на медленном страхе не тлеть, к сумасшествию мчится.
Своевременно спятив, спасешься в наш век.
Ну, а может, поможет последнее мысли усилье?
Да, я вижу просвет.
Да, я знаю секрет, человечества вечный завет.
Речь идет о любви. Это очень смешно. Я согласен.
Это очень похоже на хитры ответ:
"За любезность спасибо. К вам в гости приду
только в день, когда римские стены падут".
Только знайте: удавка готова, и сдохнем все разом,
если нас не спасут терпенье и разум.