СПЛИН
Я – царь в стране дождей, богатый и угрюмый,
Похожий на юнца со стариковской думой.
Придворные мне льстят – постыло и смешно.
Грызня собак – и та наскучила давно.
Ни соколиный лет, ни рев толпы презренной,
Что под моим окном себе взрезает вены,
Ни выходки шута, что скачет день и ночь –
Усталости моей не могут превозмочь.
На ложе лилии цветут, как на могиле.
Бесстыдства милых дам безмерно утомили.
Явись они толпой, раздеты догола –
Улыбка слабая не озарит чела.
Мне золото в казну добыл мудрец высокий,
Но не сумел из жил изгнать гнилые соки.
Из крови ванну взяв, я мерзну, как и встарь –
Дряхлеющий скелет, свое отживший царь.
Вдоль ледяных костей струится, не согрета,
Зеленая тоска – вода забвенья, Лета.
ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ
Свергаясь вниз, вдоль рек, что равнодушны были,
Я враз осиротел. Лихую матросню
Галдящею толпой индейцы изловили,
Пронзили стрелами и предали огню.
Фламандское зерно и хлопок из колоний
Мой трюм набили всклянь, но я остыл и скис.
Дослушав вопли жертв и клекот их агоний,
Безудержно, легко я покатился вниз.
Той лютою зимой я был глупей и глуше
Младенца-сосунка – и видеть мог едва,
Где в корчах-потугах из лона суки-суши
Родятся вздыбленные полуострова.
Шторм растолкал меня. Во впалый промежуток
Лютующих валов, в их дурь и толчею
Нырнул – и пробкою носился десять суток,
В зрачки закольцевав всю блажь и боль свою.
Как детским ротикам сок яблок мил и сладок –
В нутро мое вода зеленая зашла,
Смела блевотину, смахнула вин осадок,
Снесла перо руля и якорь сорвала.
Лазурь, поэма вод! Я кувыркался в блеске
Медузных звезд – и знал: вовек не потону.
Обок – утопленник, смежая занавески
Забитых солью век, фланировал ко дну.
Туманов рыжину, любовей горечь зная,
Дурел я от тугой медлительности дня;
Пьяней, чем чистый спирт, опара их квасная
Бряцала лирою и корчила меня.
Я все познал: небес огонь, водовороты
Глубин, вертлявый ход смерча, вечерний свет,
Блистающий восход и птичьих стай пролеты,
И то, что морякам мерещится, как бред,
И низкогрудых зорь пылающие горла,
В лиловых сплотках туч таинственный прорез,
И череду валов, что, сатанея, перла,
Как тени прошлого из позабытых пьес,
И зеленцу ночей, и снеговые токи,
И липкий поцелуй морских соленых уст,
И в беге круговом живительные соки,
Чей желто-синий стон был фосфорично густ.
По месяцам глядел: прибой – скотина в гневе –
Отбитый скалами, сугубил свой налет.
Стопами ясными самой Пречистой Деве
Вовек не уласкать тех бесноватых вод.
Я носом тыкался в дремучие Флориды,
Где у цветов глаза, где тело дикаря
Пантерою пестрит, где радуги-апсиды –
Как вожжи колесниц, взнуздавшие моря,
Где смрадный жидкий ил всосал Левиафана,
Где забродила топь в пузырной тишине,
Где, сонно чмокая, ошметки урагана
Кропят бельмастый день и прячутся на дне.
Я зрел, как жемчуг льдов кровавит чрева тучам,
Как к серебру небес пристал лагунный зуд,
Как липка похоть змей по свилеватым сучьям
От душных ласк клопов, что их дотла грызут.
Эх, вот бы малышам увидеть славных рыбок –
Златистых, огненных, поющих поутру!
Я ароматы пил, и взвинчен был, и зыбок,
Срывался с якоря и бился на ветру.
Измаявшись бродить меж полюсом и зоной,
Где тени плавятся, я грезил наяву
Тенистостью цветов; коленопреклоненный,
Лицом – как женщина – в них падал, как в траву.
И снова, с палубой, желтевшей по колена
Пометом вздорных птах, я плыл сквозь грай и гиль,
И вновь утопленник, как рулевой на смену,
Сонливо стукался о мой подгнивший киль.
Ганзейской жадности и броненосной хватке
Не давшись, смертно пьян, я канул на лету.
Расхристанный скелет, распавшись в беспорядке,
Я бурей просквозил в простор и пустоту;
Я, легкий, как дымок, взирал на башни неба,
На рваный их кирпич, откуда нагло вниз
Свисали лакомства, поэтам слаще хлеба –
Зорь плесень сырная и солнечная слизь;
Я, щепка вздорная, в крови от лезвий буден,
Табун морских коньков рассек наперерез;
Вдогон шаман-июль лупил наотмашь в бубен
Звенящей синевы натянутых небес;
Я, за полсотни миль сбежав от лап потопа,
Где Бегемота плоть Мальстрем пережевал –
Твой вечный страж, к тебе влеком я, о Европа,
К твоим лазурным снам, гранитным кружевам.
Архипелаги звезд видал; в немом обличье
Ловил я бред небес, разъятых догола;
В каком изгнанье спишь ты, выводок величья,
Грядущий властелин, злаченые крыла?
Но слезы высохли. Заря, ты обманула!
Как солнце мерзостно, как солона луна...
Я до краев налит. С морей меня раздуло.
Пусть разопрет борта! Скорей коснуться дна!
Милей мне черный лед и стынь проточной лужи,
И грустный мальчуган, что на краю прилег,
Кораблик свой пустил – а тот летит не хуже,
Чем майским вечером беспечный мотылек.
О волны, я устал от стонов ваших жарких;
Все прочь, уйдите с глаз – купец и китолов!
Меня вгоняют в дрожь и каторжные барки,
И спесь надутая торговых вымпелов.
ПЕСНЯ ГАЛЕРНОГО РАБА
Был штурвал резьбой украшен, штевень сталью был обит;
Серебрист, грудаст и страшен на носу гермафродит.
Цепь давила на лодыжки, ветер глотку забивал.
Но отважней той галеры отродясь я не знавал.
Хлопок выгнул переборки, мачта в золото вросла.
Негров крепких мы ловили и сбывали без числа.
Хлопья пены пролетали, за бортом акулы шли.
Мы на весла налегали и до одури гребли.
Как скотину, изнуряли и лупили нас плетьми.
Крохи счастья мы хватали, ибо были мы людьми.
Нас, галеру в море гнавших, запах смерти не смущал –
Рядом с бредом умиравших поцелуй любви звучал.
Бабы, дети подыхали – все, кто духом был нетверд.
Мы оковы с них срывали и кидали их за борт.
Мы скорбеть не успевали, лишь завидовали им.
Досыта акулы жрали – судна бег неудержим.
Коль совру – меня поправят: хоть и были мы рабы,
Но в морях мы были – сила, несвободны и грубы.
И когда плутать случалось, за добычею спеша,
Даже черта не боялась ни единая душа.
Заштормит – плевать. И прежде мы знавали те дела.
Наша славная галера против бури грудью шла.
Что болезни, скорбь, кончина? Эту чушь и стыдобу
Даже маленькие дети точно видели в гробу.
Нынче – все. Другому парню перепала маета.
Имечко мое осталось на планшире вдоль борта.
Пусть, утех земных не чая, вполжива и вполмертва,
Оплеухи получает неслинявшая братва.
Я теперь паршиво вижу – очи выела вода.
Окровавились браслеты на запястьях навсегда.
На плече клеймо алеет. Грудь и руки – все в рубцах.
До отвала, полной мерой обломилось мне в гребцах.
Вышли времена и сроки, наступает час скорбей.
По скуле галеру ахнет натиск северных зыбей.
Бунт поднимут негритосы, кровь в шпигаты потечет,
И с разбегу въедет в берег трусоватый морячок.
Не роняйте флаг! Не смейте зажигать фальшфейера!
К погибающей галере устремится на ура
Рвань из кубрика, отребье, вся рычащая шпана,
Что мужской лишилась стати – та, что смертью крещена.
Крепких, юных, дряхлых, старых, тех, кто вял, и тех, кто крут –
Из больниц, дворцов, хибарок ополчится ратный люд.
Оглядевши мрак небесный и зажав в зубах ножи,
На пылающие сходни скопом кинутся мужи.
Буду жив – смогу на время я припомнить гребли злость,
Чтобы тем, кто крепче телом, в бой ввязаться довелось.
И теперь, на вольной воле, клясть былое не с руки.
Видит Бог, со мной на веслах рядом были – Мужики!