СТАНИСЛАВ МИНАКОВ
род. 1959, Харьков
Этот харьковский поэт захотел заняться переводом буквально на моих глазах, глядя, видимо, на немалые успехи “харьковской школы” у московских и петербургских издателей: он обратился ко мне – нет ли чего-нибудь свободного, а к тому же интересного в подготавливаемой мной и Яном Пробштейном антологии “Семь веков английской поэзии”. Чем дальше мы уходим от времен, когда за поэтический перевод что-то платили, тем меньше желающих просто заниматься искусством – и я всегда рад энтузиастам. С первых же проб стало ясно, что учить мне почти Минакова нечему, и в поименованной антологии он принял немалое участие: сперва сделал то, что было нужно мне из-за неполноты существующего материала (стихи двух из трех сестер Бронте, Шарлотты и Анны), а потом – с блеском переводил для той же книги поэтов-прерафаэлитов, а также шотландских и ирландских классиков. Автор книг оригинальных стихотворений “Имярек” (М., 1992), “Вервь” (Харьков, 1993), “Листобой” (Харьков, 1997).
РОБЕРТ ЭЙТОН
(1570 – 1638)
ДА, Я ЛЮБИЛ…
Да, я любил… А впредь – уволь!
Твой выбор. И твоя – вина.
Ты новую играешь роль.
Но волен я, коль ты вольна.
Кто брошен и не разлюбил,
В том, видно, разум Бог избыл.
А кто ослушался Творца,
Испил страданье до конца!
Никто не может превзойти
Моей любви. Когда бы длить
Одной стезею два пути,
Не прервалась бы эта нить.
Но что тебе – моя судьба?
Ведь ты – своих свобод раба.
Я знаю, пасынок измен,
Как пленник ненавидит плен.
Ты ринулась в иную страсть,
Когда я стал тебе постыл.
Спасти любовь! Но как? Украсть?
Я преступленья не простил.
Что ж, истина – стара как мир:
Однажды падает кумир.
Конечно, расставанье – грех,
Но лицемерье – паче всех!
Прощай же! Оставайся с тем,
Чья нынче непомерна спесь.
От преданных тобою стен
Я удалюсь. Я – вышел весь.
Его такая ж участь ждёт.
Презренье мне корявит рот.
Да, я – банкрот… Но помни ты:
Твоей – я выше нищеты!
ДЖОРДЖ УИЛЬЯМ РАССЕЛ (“А.Е.”)
(1867 – 1935)
КЭРРОУМОР
Есть забытая дорога –
Меж болот – на Кэрроумор.
Там лежит великий спящий
Возле дремлющих озер.
И над ним мерцает сумрак
Тихой стайкой мотыльков,
И музыка сфер нисходит
В темный лиственный альков.
И ему ласкает кудри
Серебристая ладонь,
И у век танцует слабый,
Угасающий огонь.
Но уста – полураскрыты,
И расслышишь у воды,
Где Священного Ореха
Пали спелые плоды:
“Спи-усни, оставь заботы,
Позабудь свои труды!
Время сумерек настало;
Все уснет, усни и ты!
Сумерки времен настали,
Золотой истаял лик,
И в траве последний отблеск
Солнца надолго поник.
Да, нежна твоя подруга,
Только – что нежнее сна?
Разве свет созвездий вечных
Не прекрасней, чем она?
Разве губ ее изгибы
Краше серебра росы?
Знай, любовь и есть забвенье,
И превыше – нет красы!”
О, однажды отворятся –
Вновь – небесные врата,
И свечением рассветным
Озарится высота.
И с дневною злобой радость
Встанет праздничной стеной,
И замрет очарованье –
В сладкой памяти земной.
А пока – мерцает сумрак
Тихой стайкой мотыльков,
И музыка сфер – нисходит
В темный лиственный альков,
Где лежит великий спящий
Возле дремлющих озер,
У дороги позабытой –
Меж болот – на Кэрроумор.
ЭРНЕСТ ДАУСОН
(1867-1900)
ИЗГНАНИЕ
Печальными водами нашей разлуки
Мы в разные стороны разнесены.
Нам память назначена – только для муки,
Для тягости душной – отпущены сны.
Мне нынче не в радость – ни музыки звуки,
Ни трели слетающей с веток весны;
Молчальными водами нашей разлуки
Омыты любые дары новизны.
Печальными водами нашей разлуки
Скитаясь, я тщился припомнить твой дом,
Твой тающий лик и прощальные руки,
С которыми я распростился с трудом.
Жива ли? Твой зов от скалистой излуки
Меня не достанет из мутной волны.
Печальными водами нашей разлуки
Мы в жизни и в смерти разъединены.
Как черная Вечность не знает докуки,
Так память забыла к усладе ключи.
Печальными водами нашей разлуки
С тобой мы сокрыты в безбрежной ночи.