*   *   *

Какой же была она – кос твоих медь?...
– Забыл я, но летом поля золоты,
и в колосьях, если подолгу глядеть
против солнца, мерещится: ты!

Какой же была она – глаз твоих синь?...
– Не помню, но осени сини без дна...
И сквозь оторопь разлук невыносимо
льнет, обволакивает: она!

А шепота шелк? – Был он или не был?
– Не знаю... Но луга весеннего вздох...
И вестью весны, далекой как небо,
твой оклик, Анна: теплом, врасплох...

НОЧАМИ, ПОКА ТЫ СПИШЬ

Ночами я пугаюсь, вдруг поймав
твоё дыханье: что ж люблю я так?
Вот этот жалкий поршень, автоклав,
прерывисто сопящий пшик, пустяк?
Прислушиваюсь, как ворует жизнь
живой паровичок – из ничего..
Да что ж со мною станет, окажись,
что бог, играя, выронил его?
Случайность, непонятный механизм
в скорлупке глупой – жизнь моя сама;
замедли ход, рвани ли, захлебнись –
в Дунае утоплюсь, сойду с ума.
На что же я надеялся, дурак?
Картежник мот и тот в сто раз умней
или беглец с сокровищем своим
доверившийся прихоти морей.
То на колени плюхнусь, то вскочу,
то жар, то дрожь берет, и я тревожно
как трус последний, жалобно шепчу:
«О, осторожно...»

СТО СТРОК О МУКАХ ТЕЛЕСНЫХ

Дрянь-песенка,
как ай-ай-ай
нехитрая:
то боль моя.

Она, она
в дуду дудит,
утробное:
нутро болит.

Кольнет иглой –
поди, достань,
резнет пилой,
страшна, проста.

Пустяк, пискля,
тилим-пам-пам,
и вдруг земля
напополам.

Водой урчит,
огнем ревет,
рвет, волочит
в коловорот.

То писк, то бас,
мол, и она,
не хуже вас –
жива, важна.

И ну жиреть,
пока мала,
и ну гореть –
чур, не дотла!

Замрет, начнет,
чуть-чуть дыша,
чушь-дудочка
у малыша.

Вдруг – рог, гобой,
вбок, вверх да вниз,
с тобой, тобой,
куда ни ткнись.

Свербит, долбит,
сверлит, урчит,
и ни на миг
не замолчит.

Ночь напролет
поедом ест,
когда ж, когда
ей надоест?

Не надоест,
ни ей, ни мне
ни зги окрест,
все путаней,

Да кто она,
и что я ей?
молчу – позвать
еще страшней.

Ни встать, ни лечь
беспомощно
молчу себе –
чего ж еще?

Так под конец
житья-бытья
гуляем мы –
она да я.

Рванешься в бой,
валит ничком
и ну тобой –
мячом, волчком.

Терзался, клял,
со свету сжить
пытался – зря
учусь дружить.

Пытать ее
не пробую,
и так друзья
до гроба мы.

Не завожу
беседу я,
а так, слежу,
исследую.

Напев ее
и прост, и глуп,
зато не пуст;
в ней глуби глубь.

В ней глуби глубь,
и в глубь влечет,
не врёт про чёт
или нечёт.

Что ей с костей
содрать живьем,
ты цел, но ей
всё нипочем.

Крик, толкотня
внутри меня,
а я привык;
почти родня.

Почти что жду
как, клеть круша,
в ее дуду
дохнет душа.

Нет, не со зла
она со мной...
Я сам, я сам
всему виной.

КАК ТРОГАТЕЛЕН ПЛОХОЙ ПОЭТ

Как трогателен плохой поэт. Годами
о нем молчали, а потом забыли понемногу.
Вот он, потрепан, сед, вышагивает в драном
пальтеце, с болтающейся пуговицей, вверяя
неизданное ледяному ветру – весь порыв и гонор.
Издали злоба, зависть на его лице такой нездешней
печалью выглядят – особенно на фоне
знаменитых, захваленных продажной прессой,
всех тех, кого приветствуют восторги
торгашей, авантюристов, овации концертных залов.
Обвив венком из слез чело апостола по плешь,
жизнь вознесла мечты его отрочества, и он все больше
верит им. И даже худоба его – последствие дурного
питания, чахотки – суть стиль. Как в книге.
Зря говорили – критика, литература.
Идеализм – он. Он – истинный поэт.

РЕБЕНКУ, КАЖЕТСЯ, НЕ ПО СЕБЕ

Тому, кого я вглубь себя упрятал
И в тайне ото всех ношу в себе –
Ребенку, кажется, не по себе,
Обиделся.

Сопит, пыхтит – колотится сердечко
В моем; что ему в голову взбрело? –
Улыбку будто смыло, морщит лоб,
Набычившись.

Я делом занят, я с людьми встречаюсь.
Я говорю им: «здрасьте» и «а вам
Как платят?» И «а как же, передам»,
«А вам куда?»

Зачем-то останавливаюсь там же,
Где и трамваи. Из-за труб луна
Поглядывает. Надо мной она,
А я под ней.

Поглядывает. Ждет. Остановилась,
Все неувереннее влажный взгляд,
Все гуще облака, вот-вот назад
Упрячется.

На повороте достаю бумажник,
И ветер вдруг слегка, как чья-то кисть,
Ворошит волосы: ну обернись,
Да что же ты?...

Скользит неслышно солнце по скале,
Некому высечь из нее вино,
Крест на краю замшел давным-давно, –
Иду себе.

Под вечер ключ в двери моей скрежещет,
То вверх, то вниз снует кадык – я ем.
Без ласки засыпаю, и совсем
Не боязно.

Но тот, кого я все ношу во чреве
Души, ребенок, мечется во мне,
Брыкается, не засыпает – не
Понимает.

Садится, озираясь, в темной спальне,
Глазищами сверлит меня насквозь,
А в дрожи губ: да что же ты? Небось
С ума сошел?

ОБОСНОВАННОЕ ОТВРАЩЕНИЕ К МИРУ

Нет красоты тут, раз правды нет,
водка бьёт по насущному хлебу,

юной монашенкой сходит на нет
дух, с тоски отлетевши к небу.

Дон Кихотами за ржавь коронью
бьемся, дурни, с умными Пансами.

Нет запаха в мире – в трупной вони
с Волги по Дунай задыхаемся.

О, Человек! – прозевал, простота,
как глупость лозой мысль зарастила.

А я, ковыряющий в ранах Христа
во сне, и сам себе опостылел.

Всё тут впитывает понемногу
злобы копоть, и спасенья нету.

Как тошно, должно быть, было Богу,
раз он сплюнул такой планетой!

БУДЬ ДУРАКОМ

Будь дураком. Не трусь. Свобода тоже
всего лишь блажь, и мы среди идей
гориллой пойманной, под смех людей
мечемся, клеть проклятую корёжа.

Будь дураком. Раз блажь и мир, и кротость,
а всё, что за порядок выдают,
ложится на сердце, как дряни пуд,
той, что река по берегам наносит,

будь дураком! И злых смешков не бойся,
не победишь, не сгинешь – обойдется.
Будь дураком, как смерть, что приберёт.

Не можешь ведь ты вечно быть не прав –
расти открытый, добрый, вольный нрав,
гость в череде времён, будь – твой черёд.

СЕМЬ ДНЕЙ

Окуну-ка перо в чернила я
а себя в небо синее, милое.

Оттяну вбок веревку колоколу,
да об стенку бедную голову.

А кому видать по языкам отвешенным,
что видать уже дороги, что обещаны нам,
что не зря бывает всё, что всё не выжали,
что не сползло пока что драными жилами,
что хрустальной хочет быть даже крысища,
что кусочек на кусок уже окрысился,
что в другом еще отыщешь себя чистым,
что спокоен, кто при деле и мчится,
что дохнем мы, и дома запылают,
что кропить идут, а вдруг помирают,
что взрываются мостывнутрилюдей уже?!

Я, друзья мои, семь дней не евши.

ОДА

1

Сел у скалы, на слепящем сколе.
Юным, южным,
чуть повеяло летним ветром,
будто добрым ужином.
Приучаю сердце – наверно,
не так уж трудно –
к тишине; приманиваю мотив
непрошедшего, уронив
голову, руку.
Вглядываюсь в гриву гор,
и каждый лист, скол,
блик – отсветом твоих скул.
Вижу, на целом свете
ни души; тропка, ветер
юбку твою вздул.
Вижу, как в путанице ломких
тонких веток выбился локон,
как дрогнули груди, мягко мягко,
и снова, снова все сначала,
и Синва речка по камешкам,
круглым, белым зажурчала
смехом на зубах русалочьих.

2

Люблю, о, до чего люблю я
тебя, сумевшую звучать
заставить лгущую впустую
сердца глубинную печаль
и твердь земную.
Тебя, что в тишь самим собой взбешенным
потоком прочь от меня бежишь, а я
реву и рвусь с вершин своих по склонам,
вблизи тебя, такой далекой, бью
об землю и об небо, как люблю
тебя, родная мачеха моя!

3

Люблю тебя, как ребенок маму,
как глубь свою молчаливые ямы,
как любят свет безлюдные храмы,
как огонь душа и как покой – тело!!
Люблю как смертные жизни рады,
любят, покуда не отлетела.
Каждое движенье, улыбку, слово
вбираю как земля упавший предмет.
Как кислотой в металл в основу
души втравливаю снова и снова
все изгибы очертанья родного,
и нет в ней сущего, где тебя нет.
Минуты со стрекотом мчатся, минуют,
а ты в ушах притаилась немо,
одна звезда сменяет другую,
а ты в глазах стоишь и застишь небо.
Стынет во рту как в пещере тишь
вкус твой, чуть чуть вея,
а на чашке рука белеет,
и видно жилки трещинки,
пока глядишь.

4

Что же тогда за материя сам я,
раз взгляд твой резцом ее формует?
Какая душа, какое пламя,
неописуемое словами
чудо, раз сквозь ничто туман бросаясь,
по склонам плоти твоей брожу я?
Раз как глагол в просветленный разум
в тайны твои проникаю разом!...
Где крови кругами, в немолчной дрожи
куст розы вновь и вновь
трепещет, чтоб на нежной коже
щеки твоей распуститься в любовь,
плоду ее колыбель готовя.
Где желудка почва простая
чутко сплетает и расплетает
нити и узелки по краю,
соков узорами растекаясь,
корни и крону легких питая,
чтоб гимн себе своими устами
шептала листва густая.
Где радостно по туннелям вечным
преображается и хлопочет
жизнь материя трактом кишечным,
шлаки купая в гейзерах почек!
Где холмы вздымаются сами,
звезды вздрагивают и угасают,
где шахты к небу провалы щерят,
несчетные, копошатся звери,
мошкара
и ветра,
где жестокость беспечна, добра,
солнце светит кромешной мгле,
не познавшей себя земле,
вечности до утра.

5

Спекшимися от крика
сгустками крови
слово за словом
падает пред тобою.
Суть – заика,
лишь закону не прекословит.
Всё. Поздно: потроха, что заново их
день ото дня выдыхают в стих,
к немоте готовы.
И все же, и все же –
к тебе, в миллионах отысканной,
взывают еще, к единственной:
о, живое ложе,
зыбка, могила, мира дороже,
прими такого!...
(Светает; о как высока высь!
Тьма света – не пережечь его..
Как больно глазам, куда ни ткнись.
Видать, погиб, делать нечего.
Всё. Откуда то сверху сердце
бьет, мечется.)

6 (сбоку песенка)

(Мчится поезд, ворожит на ходу:
может я тебя сегодня найду,
может схлынет разом краска с лица,
может кликнешь тихонько с крыльца:
Я воды согрела, полью тебе!
На, утрись скорей, вот рушник тебе!
Сядь, поешь, я мяса сварила!
Ляг, я нам вдвоем постелила!)

ПРИВЕТСТВИЕ ТОМАСУ МАННУ

Как малыш усталый, уже в постели,
сквозь сон подступающий, еле-еле
держась, умоляет: «Не уходи,
а сказку?..» – тревожно: ночь впереди,
(только б не сразу встретиться с нею!),
а сказка ль, рука ли наша нужнее,
разве он знает? – и голос дрожит...
Так вот и мы тут: Присядь, расскажи,
то, что всегда нам... Да, нет, не забыли,
но повтори: мы ведь вместе, как были,
вместе, как раньше – и здесь, и везде,
люди – в заботах, достойных людей.
Поэт не соврет – толковать – тебе ли:
мало сказать, как на самом деле,
ты правду скажи – чтоб вспышкой в уме,
чтоб в одиночку не слепнуть во тьме.
Насквозь бы – как Гансу Касторпу тело
мадам Шоша – сразу б душа прояснела.
Слов твоих пуховик приглушит шум –
Окрыли в беде, и от горьких дум
не щади, сами ведь – рана на ране;
вон, на днях хоронили Костолани;
как беднягу рак, так живое тут
живьем государства-изверги жрут,
пока мы, от ужаса холодея,
гадаем, каких еще ядов идеи
вымесит нелюдь, откуда их ждать,
и где теперь вслух ты сможешь читать...
Может и выдюжим – просто скажи нам,
открытым, свободным,– женам, мужчинам,
чтобы собой оставались – людьми,
пусть на безлюдье... Начни ж, не томи.
Мы слушать пришли, а кто-то из нас
лишь взглянуть на тебя, и не сводит глаз,
и рад, так что на сердце потеплело,
тебе – европейцу среди белых.